В 2013 году Владимир Жириновский публично утверждал, что удар по Ирану выбросит нефть к $200 за баррель и обрушит экономику ЕС и Китая. Он оказался неправ.
Но не потому, что ошибся в логике энергетических рынков — а потому что не допускал, что к моменту удара два крупнейших игрока окажутся достаточно подготовлены, чтобы этот шок поглотить. Причём каждый — по своим причинам, в своём темпе, и с полным пониманием того, что делает другой.
Это и есть предмет анализа.
После заморозки российских валютных резервов в феврале 2022 года Пекин провёл переоценку, последствия которой проявятся позже. Логика была проста: если суверенные финансовые активы могут быть заморожены за несколько суток, их защитная стоимость в кризисном сценарии стремится к нулю. Физические запасы сырья — нет. Это не паника, а холодный арифметический вывод.
Первые маркеры смены стратегии видны в данных уже в 2022–2023 годах: импорт нефти растёт при вялом внутреннем спросе, объём переработки не увеличивается пропорционально закупкам. Расхождение между тем, сколько нефти заходит в страну, и тем, сколько из неё реально потребляется — это и есть темп заполнения резервов.
По оценкам аналитических агентств Kpler и Vortexa, к концу 2024 года совокупные стратегические и коммерческие запасы Китая приблизились к 1,1 миллиарда баррелей — более 100 дней покрытия импорта при стандарте МЭА в 90.
В конце 2023 года госкомпании получили негласные мандаты на целевые закупки: один из них, ставший известным отраслевым источникам, предусматривал приобретение 140 миллионов баррелей с поставками до марта 2026-го.
Параллельно Китай становится якорным покупателем иранской нефти — не декларируя этого, через теневой танкерный флот и перемаркировку в Малаккском проливе. К началу 2025 года сложилась аномалия, ставшая секретом Полишинеля: Китай импортировал из Малайзии до 1,5 миллиона баррелей в сутки, тогда как вся добыча Куала-Лумпура едва достигала 500 тысяч.
Лишний миллион — это иранские баррели, перемаркированные в открытом море. Вашингтон эту аномалию видел. И до поры до времени предпочитал не замечать. Без китайского спроса Иран не держит экспортный объём. Пекин это знал. Тегеран знал. Вашингтон — тоже.
22 июня 2025 года B-2 Spirit нанесли удары по Натанзу, Исфахану и Фордо. Операция Midnight Hammer была проведена жёстко и технически безупречно. Но через несколько дней стало очевидно: мир к полному отключению Ирана не готов.
Ценовой шок оказался управляемым — китайские резервы и частично сохранившиеся теневые потоки не дали рынку уйти в панику. Но и продолжать в том же темпе было нельзя: замена выпавшим иранским объёмам ещё не была обеспечена в достаточном масштабе.
Последовала пауза. И это — ключевой момент.
Вашингтон не остановился потому, что не мог продолжать. Он остановился потому, что продолжать было преждевременно. Иранский вопрос требовал двух условий одновременно: альтернативного источника нефти для мировых рынков и подтверждения того, что крупнейший импортёр планеты способен пережить переходный период без системного кризиса. Ни то, ни другое к июню 2025-го не было закрыто полностью.
3 января 2026 года Николас Мадуро задержан американскими силовыми структурами. Венесуэла — страна с крупнейшими в мире доказанными нефтяными запасами, около 300 миллиардов баррелей — переходит под оперативный контроль. Американские компании получают расширенные лицензии на месторождения пояса Ориноко.
К марту 2026 года Chevron и консорциум американских компаний восстановили работу терминала Хосе. Венесуэльская тяжёлая нефть — технологически близкая замена иранской для сложных НПЗ — начала поступать на заводы Мексиканского залива.
Это не случайный эпизод в стороне от иранского сюжета. Это закрытие второго условия.
Первое условие закрылось раньше: по оценкам, к концу 2025 года китайские резервы достигли уровня, при котором страна способна функционировать в условиях полного прекращения иранского экспорта без немедленных структурных потрясений. Баки были заполнены.
В феврале 2026 года последовала операция Epic Fury.
Здесь возникает вопрос, который редко ставится напрямую: была ли пауза между двумя операциями проявлением уважения к китайским интересам?
Прямых свидетельств координации нет и, вероятно, не будет — подобные договорённости не оформляются документально. Но анализ хронологии указывает на следующее: США дважды имели возможность нанести удар по иранской ядерной инфраструктуре и дважды учли состояние китайских энергетических резервов как ограничивающий фактор.
Первый раз — остановившись после Midnight Hammer. Второй — возобновив операцию после того, как Китай достиг необходимого уровня запасов и была обеспечена венесуэльская альтернатива. Это может быть совпадением.
Но как аналитическая гипотеза — более убедительна версия о tacit coordination: параллельных расчётах с совпавшим результатом, где каждая сторона действовала в своих интересах, не нуждаясь в явном согласовании.
Для Вашингтона логика понятна: удар, вызвавший ценовой шок, который накрыл бы американского потребителя, был бы политически невозможен. Для Пекина логика симметрична: накопленные резервы — это не только энергетическая безопасность, это свобода не реагировать на иранский кризис вынужденно. Оба игрока выиграли от паузы. Оба проиграли бы от её отсутствия.
На периферии этой конструкции — Россия. Иран выполнял для Москвы три функции: поставщик «Шахедов», канал обхода платёжных санкций, геополитический союзник, создававший видимость субъектности. Его устранение затрагивает все три одновременно.
Для армии, которая расходует иранские дроны в промышленных масштабах на украинском фронте, это не абстрактная геополитическая потеря — это дефицит расходников в активной войне.
Публичной реакции Кремля не последовало. Ни ультиматумов, ни значимой риторики — для режима, реагирующего на события от Косово до Антарктиды, это нетипично и требует объяснения.
Возможных объяснений два.
Первое: Россия настолько истощена войной в Украине, что утратила инструменты реагирования — и наблюдает за уничтожением последнего союзника без голоса и рычагов.
Второе: существует негласная договорённость о невмешательстве — «нефть в обмен на...» — и тогда молчание есть цена сделки, условия которой ещё не раскрыты.
Это гипотезы. Но молчание — факт. А оба объяснения одинаково разрушительны для нарратива о многополярном мире.
Oleh Cheslavskyi
